"Париж"
Не первой свежести танцор кабаре Пьер (Ромен Дюри) ходит по комнате, сдвинув брови домиком и кусая ногти: ему сообщили о трудноизлечимом пороке сердца. Жизнь не радовала и прежде: ушла девушка, не навещают друзья, денег кот наплакал. Единственное, что приносит радость,— роскошный вид с балкона на Эйфелеву башню и разведенная сестра Элиза (Жюльетт Бинош), которая селится у него вместе с детьми, чтобы поддержать перед операцией. Пока Пьер учит детвору беситься под панк, мамаша заводит кучу необязательных знакомств с любопытными соседями. Отдельные истории посторонних (до поры до времени) людей к финалу грозятся слиться в общий хор — но, несмотря на старания режиссера, сюжетные связи в картине кажутся притянутыми за уши.
Когда Пьер решается открыть обожаемым племянникам, что скоро умрет, один из них вынимает изо рта большой палец и серьезно спрашивает: "Зачем ты нам это рассказываешь?" Аналогичный вопрос, похоже, должны были задать режиссеру и сценаристу "Парижа" Седрику Клапишу его продюсеры. С одной стороны, в фильме все на своих местах: открыточные виды Парижа; горожане, покупающие багеты; нелегалы-африканцы; необязательный секс и непременная сентиментальность. Другое дело, что все это уже тысячу раз видено-перевидено. Такое впечатление, что в какой-то момент одна образцовая французская мелодрама (скажем, "Амели"), как доисторическое насекомое, застыла в куске янтарной смолы — и все последующие фильмы стали производиться, как клоны, на основе ее ДНК. Конечно, нельзя не порадоваться стабильности французских тем и сюжетов, но все же умиляться этой генной киноинженерией больше нет никаких сил.