В воскресенье в Сочи в 26-й раз открылся кинофестиваль "Кинотавр". Торжественную церемонию продолжил показ фильма Станислава Говорухина "Конец прекрасной эпохи" — так, цитируя название знаменитого стихотворения Бродского, режиссер назвал свою экранизацию довлатовской повести "Компромисс". О том, как Говорухин "прочитал" Довлатова,— АННА НАРИНСКАЯ.
Фото: Фото предоставлено пресс-службой фестиваля
Фестиваль кино
Станислав Говорухин сдвинул действие на три года назад относительно хронологии оригинала — Сергей Довлатов уехал в Таллин и стал сотрудничать с тамошней газетой, нарабатывая сюжеты для "Компромисса", в 1972-м, в фильме же все начинается в 1969-м. То есть чисто технически на дворе все еще "прекрасная эпоха" 1960-х, романтическую черно-белую кинокартинку которой этот фильм пытается воспроизвести, а не сменивший ее всепроникающий семидесятнический цинизм.
И фильм Говорухина как раз об окончательном наступлении этого цинизма по всем фронтам, о поражении поколения, отмеченного хоть каким-то проблеском идеализма. Казалось бы, почему бы и нет? Уж не нам, горячим поборникам свободы режиссерской трактовки, в принципе пенять экранизатору на то, что наполнил оригинальный текст важной для себя проблематикой, к тому же вполне актуальной: многие из нас сегодня тоже изверились в возможность перемен и единственную перспективу видят в том, чтобы приспособиться.
Только для того, чтобы играть в такие игры с текстом (тем более с текстом известным и любимым), необходимо для начала понять, о чем он, в чем его суть, а потом уже, возможно, эту суть отвергать, менять акценты, надстраивать собственные смыслы и сущности. А Станислав Говорухин, он не то чтобы как-то сознательно противоречит Довлатову, нет, он умудрился вообще не понять о чем книжка, которую он взялся экранизировать. И это даже удивительно: текст все ж несложный — не "Улисс" Джойса все-таки.
Мой любимый отрывок из "Компромисса" — о соглашательстве не политическом, а любовном. Герой находится наедине со своей подругой Мариной (в говорухинском фильме ее играет Светлана Ходченкова), и в самый страстный момент она называет его именем его коллеги. И дальше у Довлатова так: "Мне стало противно, и я ушел. Вернее, остался". Тут есть все: и легкое презрение к себе, и самоирония, и, главное, свойственная довлатовскому протагонисту осознанность, способность всегда видеть свою слабость. Поэтому Довлатов и оказался переводным, возможным к прочтению вне советской цивилизации: он не про компромисс с советской властью, он — и совсем не только в тексте с таким названием — про компромисс с жизнью.
Говорухин же попытался поместить в довлатовскую коллизию не такого персонажа, о котором писал Довлатов и душевный строй которого и является самой притягательной составляющей его прозы, а такого, который нравится ему — Станиславу Говорухину. В итоге по экрану расхаживает самоуверенный красавец (Иван Колесников, кстати, действительно чем-то напоминающий молодого Довлатова), который иронически, конечно, относится к идеологическим наставлениям главного редактора газеты, но к себе-то, дорогому, относится со звериной серьезностью, сетуя, что вот приходится участвовать во всем этом цирке, потому что явно считает, что если б не цирк, он бы, безусловно, уже о-го-го. Такое и вообще выглядит глупо, а в сочетании с довлатовским текстом, полным неуверенности и насмешки над собой, выглядит не только глупо, но еще и довольно безвкусно. Довлатову бы не понравилось.