Карнавал свободы

14 июля 1789 года толпа жителей Парижа взяла штурмом главную тюрьму города: комендант крепости был убит, а семеро ничем не примечательных узников освобождены. Так началась Великая Французская революция. В канун 225 годовщины взятия Бастилии по просьбе Weekend Михаил Трофименков выбрал десять лучших фильмов, воспевающих, разоблачающих или предвосхищающих революцию

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Предыдущая фотография

Следующая фотография

1 / 2

«Битва за Алжир». Режиссер Джилло Понтекорво, 1966 год

Фото: AFP / The Kobal Collection

Фото: AFP / The Kobal Collection

Взятие Бастилии, "бостонское чаепитие", выстрел "Авроры" — все это не только и не столько исторические факты, сколько "туристические сувениры" а-ля миниатюрная Эйфелева башня, хохлома, игрушечный Кинг-Конг. Что, впрочем, никак не отменяет тот факт, что государства конституируются именно в результате революций: Алжир, Бразилия, Великобритания, Египет, Иран, Ирландия, Китай, Мексика, Нидерланды, США, Турция, Франция, Япония. Вне зависимости от того, 300 или 10 лет назад свершилась та или иная революция, они всегда актуальны, поскольку матрица революции неизменна. Поэтому, как показывает мировой опыт, кино о революции лучше всего снимать в революционные эпохи. Ну или, во всяком случае, превращая сами съемки в маленькую революцию.

«Октябрь»
Сергей Эйзенштейн, 1927 год

Большевистская революция окончательно победила, когда о победе объявил с экрана рабочий Василий Никандров — первый экранный Ленин, взбесивший Маяковского "отвратительной" "пустотой". Когда от бутафорского залпа "Авроры" повылетали стекла на Невском, а "ударница" из женского батальона завистливо подняла глаза на "Поцелуй" Родена. В отличие от "Стачки" и "Потемкина", "Октябрь" — фильм умозрительный. Выступление меньшевика монтируется с игрой на арфе, эсера — на балалайке. Садизм Эйзенштейна полыхнул лишь в эпизоде расправы над большевиками в июле 1917-го: мещанки, зонтиками выкалывающие революционные глаза; мертвые девушка и лошадь на мосту. Но Эйзенштейн монтировал не фильм, а историю. Тщетно взывала первая документалистка СССР Эсфирь Шуб: "Нельзя, чтобы миллионы крестьян и рабочих, не участвовавших в боях, чтобы наша смена — комсомол и пионеры — думали, что именно по "Октябрю" произошли события тех великих дней". Революция отныне стала фильмом: сцены расстрела на Невском и штурма Зимнего вошли в подсознание человечества как хроника. А подсознание не ошибается.

«Марсельеза»
Жан Ренуар, 1938 год

На родине всех революций кино о них не снимают. 1789 году еще повезло: фильм о нем снял великий Ренуар вопреки законам киноиндустрии и собственному темпераменту. Этот примиритель и сибарит опьянел от победы Народного фронта (1936), наконец-то претворявшего в жизнь "свободу, равенство и братство". Под маршем марсельских батальонов на Париж он подразумевал "единство французской нации против эксплуататорского меньшинства" под трехцветными и красными стягами одновременно. Да, это был заказ компартии, призвавшей вносить по два франка на "фильм прав человека и гражданина". И ведь получилось: "Марсельеза" — единственный фильм, "сделанный народом для народа". Ренуар одушевил заказ не только виртуозным мастерством — от штурма Тюильри захватывает дух,— но и волшебным даром наполнять экран импрессионистическим воздухом, лукавой нежностью к браконьерам и малярам, словно превратившимся в ноты революционного гимна. Ну и еще — гурман всегда гурман — симпатией к Людовику XVI, аппетитно завтракающему в осажденном дворце вопреки любому историческому материализму.

«Надежда»
Андре Мальро, 1939 год

Мальро, светский авантюрист-опиоман, искал в революции фактуру, гарантирующую ему Гонкуровскую премию, но превратил саму свою жизнь в героический роман. Сколотив в 1936-м эскадрилью из волонтеров или наемников, он совершил в Испании 65 боевых вылетов, скидывая бомбы на фашистов голыми руками, был дважды ранен. Свой одинокий шедевр, искалеченный и запрещенный цензурой, он снимал под бомбами: в Барселону уже вступали марокканские каратели Франко. Фильм перешел Пиренеи вместе с республиканцами, чьим скорбным маршем под немой салют вскинутых крестьянских кулаков он и завершается. История локальной операции потрясает сочетанием сугубой достоверности и эпики. На фоне средневековых соборов и крепостных стен умирают в уличных перестрелках бедно и цивильно одетые диверсанты. Крестьяне спускают раненого летчика с крутого обрыва, как с креста снимают. Дурная собака вскакивает в авто, идущее на таран фашистской пушки, батраки несут на дело революции кастрюли, которые начинят динамитом,— винтовок-то нет,— немец Шрайнер признается, что не держал штурвал с 1918-го. Разум подсказывает, что фильму к лицу название "Отчаяние". Сердцем же чувствуешь, какая бешеная надежда вела в бой людской интернационал.

«Битва за Алжир»
Джилло Понтекорво, 1966 год

Жители города Алжира не удивились танкам, вползавшим в город на рассвете 19 июня 1965 года. Они знали, что это итальянский товарищ Понтекорво снимает кино об их войне за независимость (1954-1962). Как они ошибались: это путчист Бумедьен закатывал в асфальт идеалы, за которые они сражались. Алжир был матрицей революционной войны, гораздо более значительной, чем Куба, а "Битва" — не только фильмом, но и инструкцией по городской герилье, пусть и выжженной французскими парашютистами в ходе беспрецедентной карательной операции 1957 года. Продюсер Ясеф Саади возглавлял террористическое подполье, а единственный профессиональный актер Жан Мартен помогал этому подполью во Франции. Молодые революции смотрят на себя без лицемерия: теракты ужасны, но это — оружие униженных и оскорбленных, превратившихся в капли, точащие глыбу колониализма. Достоверность подвела "Битву". В 1970-х ее демонстрировали как пособие по борьбе с герильей в американских военных училищах для латиноамериканских "горилл", а в 2003-м смотрели в Пентагоне, готовясь к вторжению в Ирак.

«Уикенд»
Жан-Люк Годар, 1967 год

Годар — бомба замедленного действия. В начале 1960-х этот швейцарский буржуа парил над всеми схватками, заслужив репутацию "фашиста". Но уж когда полевел, стал "святее папы римского". Виртуозно овладел маоистской фразеологией, поставил камеру на службу палестинской революции и снял "Китаянку" — диспут о пользе террора, оказавшись единственным французом, прозревшим бунт 1968 года. "Уикенд" — и гениальная сатира на фашизоидных обывателей, адептов модного группенсекса, готовых жечь и рвать в клочья тех, кто поцарапает их авто, достойных лишь того, чтобы в финале из них сварганили сэндвичи добродушные партизаны Фронта освобождения Сены и Уазы, и апокалиптическое видение. Выехав из Парижа на уикенд, чтоб развеяться, ну и придушить наследства ради зажившегося свекра, Он (Жан Янн) и Она (Мирей Дарк) застревают в циклопической пробке, непринужденно переходящей в эпическую автокатастрофу, гекатомбу и мировую революцию. У Алисы, Моцарта и Эмилии Бронте, вывалившихся в современность через какую-то дыру во времени, нет шансов уцелеть. Но и "героям" аукнутся оскорбления, брошенные походя "простолюдинам": "Вы нищие, вы уродливые, вы не умеете трахаться!"

«Красный псалом (Пока народ еще просит)»
Миклош Янчо, 1972 год

Исааку Бабелю мир виделся "лугом, по которому ходят женщины и кони". Миклошу Янчо — примерно так же. Разве что его женщины — много, очень много женщин — ходят по лугу голышом, а на конях гарцуют солдаты, готовые расстреливать этих революционных женщин и их мужчин так же искренне, как только что братались с ними. Революция как мистерия, как танец, снятый бесконечно 10-минутными — пока пленка в бобине не кончится — планами: Янчо нашел свой язык в середине 1970-х. Но доселе он снимал судорожную агонию революций, теперь же — ее гибель, воскрешение и победу. Аграрные беспорядки 1890-х годов в Австро-Венгрии — смехотворное объяснение экранного таинства, которое Янчо бросал журналистам, желавшим знать, о чем таки фильм. О чем, о чем: о ранах, превращающихся в розы. О магии круга, который так легко превращается из победного хоровода в смертельную ловушку. И о том, как эту магию преодолеть силой пуль, выпущенных в палачей девушкой, волшебным образом из круга вырвавшейся. Не иначе как вдохновение Янчо почерпнул из Италии, где несколько лет работал: там как раз наступили "свинцовые годы" мстительниц из "красных бригад".

«За пригоршню динамита»
Серджо Леоне, 1971 год

Начать вестерн цитатой из Мао — дескать, "революция — не званый обед" — на такое был способен только Леоне. Впрочем, никакой это не вестерн, а притча о любви-ненависти народа и интеллигенции. "Мексиканская революция (1910-1920 годов.— "Ъ") — только символ", "предлог воскресить в памяти войны и революции"; "некоторые эпизоды я мечу событиями других времен и мест: рвы Дахау и Маутхаузена", "я отказался от живописности сомбреро". Народ — наивный и наивно жестокий пеон (Род Стайгер), мексиканский "махновец". Интеллигенция — разочарованный ирландский бомбист (Джеймс Кобурн), обвешанный динамитом и нитроглицерином, преследующий на своем мотоцикле ускользающую погибель. Как правило, интеллигент объясняет пеону необходимость революции и он же выигрывает ее, хотя к тому моменту пеон уже мертв. Ирландец опровергает этот закон истории, обратив себя в живую бомбу и подарив жизнь пеону, которому такая жизнь — без друга-искусителя — и даром не нужна. И лекарство от его скорбей не найти даже в томике Бакунина: ирландец выбросил его в ручей, оставив великую тайну революции неразрешенной и оттого немыслимо манящей.

«Экстаз ангелов»
Кодзи Вакамацу, 1972 год

Когда Вакамацу, создатель жанра "леворадикального порно", приступал в ноябре 1971 года к съемкам "Экстаза", из мощного студенческого движения в Японии уже вылупились вооруженные группировки, окруженные романтическим ореолом. Когда фильм вышел в прокат в марте 1972-го, романтика была сдана в архив: мир ужаснулся кровавой бойне, которую в процессе "самокритики" лидеры этих группировок учинили над соратниками. Между тем Вакамацу оказался пророком, задолго до начала революционного террора снимая фильмы о крахе подполья. Экранная группировка копирует структуру "Общества времен года", созданного в 1830-х утопическим коммунистом Огюстом Бланки. Четыре ячейки-"недели", бойцы которых зовутся по дням недели, сведены в "месяцы", те — в "года". Удачно ограбив оружейный склад, "дни" погрязают в распрях, истязают и насилуют друг друга. Однако же, как красиво они это делают. Вставленный наперекор сюжету эпизод в ночном клубе, где играют завораживающий фри-джаз, аукается в финале, где уцелевшие в "чистках" подпольщики разносят — не пропадать же краденому динамиту — к чертовой матери окружающий мир.

«Аллонзанфан»
Паоло и Витторио Тавиани, 1975 год

Братья Тавиани, как и Вакамацу, снимали фильмы о поражении революции еще с конца 1960-х, когда о "красных бригадах" еще никто и слыхом не слыхивал. "Аллонзанфан" — фильм как бы о карбонариях, революционной секте "Прекрасных братьев", разгромленной после краха Наполеона I. "Брат" Фульвио (Марчелло Мастроянни) пытается выскользнуть из игры, укрыться в доме своего детства, заглушить игрой на скрипке боль и стыд. Но революция преследует его, "как сумасшедший с бритвою в руке". Спасаясь от нее, он становится пособником палачей, предателем, убийцей. Ну и самоубийцей, само собой. Итальянцев, впрочем, могила исправит. Революция, по Тавиани,— это маскарад, череда переодеваний. Беглые карбонарии кутаются в монашеские рясы, непримиримые соратники избивают Фульвио, укрывшись под карнавальными масками. Красная рубашка, которую Фульвио снимает, избегая тем самым страшной участи своих "братьев", приводит его в финале к столь же страшной гибели. Невероятно — слишком — красивый фильм, мораль которого, впрочем, проста. Народ к революции не готов, ну так и хрен с ней, с революцией.

«Капитаны апреля»
Мария де Медейруш, 2000 год

Только в Португалии, самой прекрасной европейской стране, могла случиться самая прекрасная революция в истории. В ночь с 24 на 25 апреля 1974 года танки из провинциальных гарнизонов двинулись на Лиссабон: сигналом к выступлению стала переданная по радио, запрещенная песня гениального мастера революционного фаду Жозе Альфонсу "Грандула". Через сутки от старейшего, 48-летнего фашистского режима не осталось и следа. Погибли всего четыре человека, убитые сотрудниками охранки ПИДЕ, когда несметные толпы вывалили на улицы, братаясь с солдатами. "Я всегда воображала португальскую революцию как приключенческий фильм. Долгое время общаясь с ее организаторами, я знаю, что они сами казались себе в тот день немного голливудскими героями",— говорила Мария де Медейруш, посвятившая им свою единственную режиссерскую работу. Лихие капитаны — ну, как максимум, майоры,— обозленные колониальными войнами в Африке, как правило — нетрезвые и даже не обзаведшиеся главарем, поскольку власть была им даром не нужна, действительно ведут себя на экране подчас как братья Маркс. Их победу перехватит восковой генерал Спинола, им не удастся построить в Португалии социализм, кто-то сопьется, кто-то пойдет грабить банки под красным знаменем. Но все это такие пустяки по сравнению с волшебным карнавалом свободы, которым они одарили свою родину.