«По воле мужа я от него родила шестнадцать раз»

Рожали дворянки много. Многодетность позволяла сохранить род при высокой детской смертности, а также гарантировала сбережение фамильной собственности. К тому же «контрацепция порицалась церковью, профессиональных противозаточных средств контрацепции до второй половины XIX века не было,— объясняет доктор исторических наук, руководитель Центра гендерных исследований Института этнологии и антропологии имени Н. Н. Миклухо-Маклая РАН, президент Российской ассоциации исследователей женской истории Наталья Пушкарева.— Хотя к подпольным абортам дворянки прибегали. Со временем контрацептивы стали доступнее, но только прогрессивным слоям городского образованного населения. Реклама кондомов публиковалась даже в женских журналах второй половины XIX века». Но обо всем по порядку.

Когда начинали

В XVIII веке возраст первородящей женщины был довольно низким. Княгиня Екатерина Дашкова впервые стала матерью в 16 лет, что воспринималось как норма. Но дальше на протяжении второй половины XVIII — первой половины XIX века возраст первородящих постепенно повышался. В 1830–1840-е первого ребенка рожали и в 20–23 года, и в 28, и даже в 37.

«Достаточно поздний возраст (а по современным меркам слишком поздний), в котором дворяне заводили детей, свидетельствует о длительности их репродуктивного периода и сексуальной активности в зрелые годы, которая продолжалась до собственной смерти или до смерти супруга (супруги)… Однако и в первом (единственном) браке роды дворянок после 40 лет были распространенным явлением»,— говорится в коллективной монографии Натальи Пушкаревой, Натальи Мицюк, Анны Беловой «Человек рождающий: история родильной культуры в России Нового времени».

Беременность после свадьбы ожидали в первый год брака. Если же этого не происходило, речь могла идти о медицинских проблемах или эмоциональной неприязни супругов, но не о желании повременить с потомством.

Более того, как отмечают историки, беременность в первый год брака входила в число стереотипных ожиданий мужчин.

Однако беременность не всегда наступала быстро. По словам доктора исторических наук, ведущего научного сотрудника центра этногендерных исследований Института этнологии и антропологии РАН Натальи Мицюк, у многих дворянок детородная функция формировалась только к 18–19 годам. То есть в момент брака физиологически девушки еще были незрелыми.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

«Неспособность забеременеть зачастую оборачивалась для женщины общественным осуждением или разводом. Об этом свидетельствуют документы Духовной консистории, в компетенции которой находились бракоразводные дела»,— пишет Наталья Мицюк в книге «Рождение матери».

Как носили

В XVIII–XIX веках определить начало беременности было затруднительно, особенно в первые месяцы. Исчезновение месячных у замужних дам не всегда считалось симптомом беременности. Многие узнавали о своей беременности на пятом-шестом месяце.

Нестор Амбодик-Максимович — составитель первого русского руководства по акушерству «Искусство повивания, или Наука о бабичьем деле» (1784–1786). К «достоверным знакам» «настоящей беременности» он относил: «движение утробного младенца самой беременной около половины ее беременности часто ощущаемое; перемену в самой матке и ее рыльце (шейке матки) явственно примечаемые». И рекомендовал рожать лежа в постели. Как пишет в книге «Bрaчи дворa Его Имперaтоpскогo Вeличеcтвa, или Кaк лeчили цapcкую семью» историк Игорь Зимин, царицы, императрицы и великие княгини рожали в постели.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

«Свое состояние аристократки в первой половине XIX века воспринимали как нечто животное, стыдились потери красоты, до последнего носили корсеты,— говорит Наталья Мицюк.— Беременные в дворянской среде подвергались буллингу окружающих: подурнела, растолстела».

Культ «осознанного материнства», зародившийся на рубеже XIX–XX веков и предполагавший внимательное отношение к беременности, диссонировал с традиционным поведением, которое предполагало обычный образ жизни.

Жена Льва Толстого Софья в январе 1863 года ждала ребенка, о чем эмоционально писала в дневнике: «Я совсем одна, мне жутко, и оттого хотела писать много и искренно, а мысли пропадают от страха. Боюсь испуга, потому что беременна». В апреле того же года она признавалась: «К себе чувствую какое-то отвращение… Ужасно хочется и за пчелами ходить, и за яблонями, и хозяйничать, деятельности хочется,— и беспрестанно тяжесть, усталость, нечто вроде немощности напоминает мне, что сиди, мол, смирно — береги свой живот… Лева смотрит на эту немощность как-то неприязненно — как будто я виновата, что беременна».

В 1865-м она писала: «Я, кажется, беременна, и не радуюсь. Все страшно, на все смотрю неприязненно». В 1870-м: «Должно быть, я опять беременна. С каждым ребенком все больше отказываешься от жизни для себя и смиряешься под гнетом забот, тревог, болезней и годов».

Почему повитухи, а не роддома

Рожать вне дома было во всех сословиях зазорно, поэтому даже в самых бедных городских семьях повитух всегда приглашали на дом. Помощниц в родах мемуаристки называли и «повивальными бабками». Лишь в XIX веке стал проникать французский термин aider a accoucher («помогать разрешаться от бремени»), от которого произошло слово «акушерство».

Как сказано в книге «Человек рождающий», с конца XVIII века акушерок стали готовить при родильных госпиталях воспитательных домов (воспитательным домом называли учреждение для призрения незаконнорожденных детей, сирот и детей бедняков) из числа бывших воспитанниц, то есть некогда «зазорных детей», что закрепляло маргинальный статус профессии.

В 1764 году в Москве открылось «родовспомогательное отделение» при Воспитательном доме. А в 1771-м в Санкт-Петербурге появился «родильный госпиталь» — «Прибежище сирых и неимущих родильниц».

Положение учениц повивальных школ было парадоксальным. Их обучали теоретическим знаниям мужчины, не имевшие должного практического опыта в сфере родовспоможения.

Речь шла скорее об обмене информацией между врачами и практикующими повитухами, которые обогащали своих педагогов знаниями.

20 сентября 1789 года был принят «Устав повивальным бабкам».

• Профессиональные повитухи должны были пройти в медицинской коллегии «испытание», доказав владение теоретическими и практическими навыками, под присягой дать слово не заниматься абортированием.
• Если повитуха получала жалование от казны, то не имела права брать плату с рожениц.
• Повитухам не разрешалось осуществлять хирургические вмешательства, «вступать в лечение от других болезней», вменялось в обязанность приглашать профессора повивального искусства при трудных родах.
• В повитухах ценились не только ловкие руки, но также скромность и умение молчать.

«На них лежала обязанность исполнять свой долг "во всякое время, днем или ночью, от кого бы призываема ни была, не взирая на лица". Уклонение от службы, ставшее причиной жалоб, могло стать причиной разбирательства с врачебной управой… Согласно "Уставу повивальным бабкам" и Уложению о наказаниях, их деятельность строго регламентировалась», пишут авторы книги «Человек рождающий». Работали столичные повитухи мастерски. Уровень мертворождений был низким. Нехватка дипломированных специалисток была острой.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Как пишет историк Игорь Зимин, в больницу обращались только бедные женщины или роженицы с патологиями. Ни одна порядочная состоятельная дама не стала бы рожать в стационаре без веских оснований.

«Повитуха — первая официальные женская профессия,— говорит Наталья Мицюк.— Дамы предпочитали обращаться к повитухам, нежели к врачам, тем более мужчинам. Эти женщины обладали опытом акушерки, психотерапевта и доулы. Домашние роды с акушеркой или повитухой — прекрасная модель: женщина не изолирована от семьи и находится в надежных руках опытной и понимающей специалистки. Главной на родах была акушерка, не врач, который не мог повторить ее манипуляции. В дореволюционное время акушерка имела мощнейший авторитет. Советская медицина превратила акушерок из самостоятельной единицы в обслуживающей персонал, помощницу врача. Так что у нас сейчас вопрос, какую традицию считать основной».

Обобщенный социальный портрет дипломированных повитух таков. Возраст — от 30 до 45 лет. Абсолютное большинство — бездетные, незамужние или вдовы. Были среди них дворянки, мещанки, крестьянки, дочери купцов и священников. От повитух ожидалось крепкое телосложение, отличное здоровье, зрение, слух. В согласии с традиционными практиками на роды не допускались женщины, страдавшие физическими недугами. Руки повитухи должны были быть «не слишком толстыми и широкими», пальцам — гибкими в суставах. Эти городские требования диссонируют с народной традицией, где на нерожавших повитух смотрели с недоверием. Считалось, что с нерожавшими повитухами сложнее родить.

«В отличие от крестьянской традиции повитухи помогали дворянкам как при первых, так и при повторных родах, что также свидетельствует об отводимой благородным роженицам пассивной роли в процессе родовой деятельности даже при наличии репродуктивного опыта,— объясняет Наталья Мицюк.— Непредвиденное отсутствие акушерки при первых родах могло иметь особенно тяжелые последствия».

Поиск акушерки входил в обязанности отца. Книгоиздатель Алексей Суворин вспоминал в дневнике, как в 1865 году появился на свет его сын: «Володя родился легко. Было это вечером, часов в 9–10. Я поехал за акушеркой в какой-то родильный дом, далеко. Когда я приехал с ней, Анюта уже родила, и приняла его знакомая ее, Коломийцева, с которой она слушала акушерские лекции».

Неудобно и болезненно

«Роды лежа удобнее не женщине, а людям, оказывающим ей помощь,— объясняет Наталья Пушкарева.— История родовспоможения в России весьма отлична от европейской. В крестьянском мире роженице помогали повитуха и муж рожающей. Именно на коленях у мужа могла лежать рожающая — он приподнимал ее за подмышки во время потуг. А его самого кормили с ложки "родильной кашей с солью и перцем", чтобы мужчина хоть немного прочувствовал боль жены. Могли крестьянки рожать и стоя, ухватившись за широкую балку на потолке с перекинутым через нее полотенцем, и на четвереньках — как удобнее. Но врачебный мир счел это все неправильным и "животным".

Весь XIX век — это век родильной кушетки, на которой жестко, холодно и неудобно родильнице, но удобно проводить манипуляции врачам».

«Российские врачи в отличие от западных коллег вполне одобрительно относились к различным положениям роженицы в условиях домашнего родовспоможения вплоть до середины XIX века,— говорит Наталья Мицюк.— Со второй половины XIX века врачебные рекомендации закрепляли горизонтальное положение роженицы, что, кстати, противоречит традиционным практикам, принятым в крестьянской среде».

Генерал Николай Раевский был далек от крестьянских правил и весьма авторитарно распоряжался во время первых родов своей дочери княгини Марии Волконской, жены декабриста Сергея Волконского. В 1826 году она подарила жизнь первенцу, о чем вспоминала в «Записках»: «Роды были очень тяжелы, без повивальной бабки (она приехала только на другой день). Отец требовал, чтобы я сидела в кресле, мать, как опытная мать семейства, хотела, чтобы я легла в постель во избежание простуды, и вот начинается спор, а я страдаю; наконец, воля мужчины, как всегда, взяла верх; меня поместили в большом кресле, в котором я жестко промучилась без всякой медицинской помощи. Наш доктор был в отсутствии, находясь при больном в 15 верстах от нас… Наконец к утру приехал доктор, и я родила… У меня хватило сил дойти босиком до постели, которая не была согрета и показалась мне холодной, как лед; меня сейчас же бросило в сильный жар, и сделалось воспаление мозга, которое продержало меня в постели в продолжение двух месяцев».

«Родильная горячка» — общее название тяжелого послеродового состояния женщины, выражавшегося в инфицировании организма. Эта патология, согласно дневниковым записям дворянок и свидетельствам врачей, являлась распространенной при домашних родах в связи с ограниченностью средств асептики и антисептики. В родильных отделениях «родильная горячка» практически не встречалась.

Книгоиздатель Михаил Сабашников писал о смерти матери: «Это было тяжелое для нашей семьи лето 1876 года. У мамочки, находившейся в ожидании, роды прошли неблагополучно. Ребенок явился на свет мертвым, а у самой мамочки сделалась родильная горячка. Ее крепкий организм долгое время боролся с проклятым недугом. Но 22 июля ее не стало».

Упоминает о горячке после рождения дочери и мемуаристка Мария Тенишева, связывая свое состояние с разладом в семье: «Как раз перед моими родами муж поссорился с матерью. Мы перестали видеться. Во время моих страшных мучений, длившихся четверо суток, я вдруг вспомнила одно старинное поверье: если перед родами не примириться с матерью, не разродишься. Тут же я просила доктора телеграфировать ей в Любань, что я прошу ее благословения и жду на крестины. Она ответила доктору: "Скажите Николаевым решительный ответ: крестить не буду". Меня это страшно огорчило, и спустя несколько часов у меня объявилась родильная горячка».

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

А что же муж?

Как пишет Игорь Зимин, когда в 1822 году великая княгиня Александра Федоровна рожала, ее держал за руку муж, будущий император Николай I. В своих записках он упоминает, что во время родов он был «один с Гесс (акушеркой.— “Ъ”)». Николай Павлович так переживал, что после успешных родов у него разболелась голова и начало давить сердце — врачи дали ему рвотное.

«Устойчивой тенденцией родин в дворянских семьях стало присутствие мужа на родах непосредственно в родильной комнате, в то время как в условиях доиндустриальной России… муж находился в отдельных покоях, ожидая разрешения жены»,— пишет Наталья Мицюк. Если в первой половине XIX века, судя по мемуарам, отцы во время родов были либо на войне, либо занимались другими важными делами, то во второй половине века они стали соучастниками родового процесса — помощниками и жены, и акушерки.

Софья Толстая в дневнике 28 июня 1863 года про роды сына Сергея: «Страдания продолжались весь день, они были ужасны. Левочка все время был со мной, я видела, что ему было очень жаль меня, он так был ласков, слезы блестели в его глазах, он обтирал платком и одеколоном мой лоб... Я промучилась еще час и родила в 2 часа ночи 28-го июня своего первенца. Лев Николаевич громко рыдал, обняв мою голову и целуя меня».

Тяжелыми оказались и первые роды Анны Достоевской — второй жены писателя. Федор Достоевский, будучи человеком сложным, причинял огорчения беременной жене, например «бранил за неровности кожи», однако позаботился об акушерке заранее и во время родов был рядом с супругой. В 1868 году в Женеве у Достоевских родилась дочь Софья. Анне Григорьевне был 21 год, она не жаловалась на здоровье, но первые роды прошли тяжело, о чем она вспоминала в дневнике. Показательно, что неопытная роженица, находившаяся вдали от дома, забот матери, боялась разбудить мужа, когда начались схватки. Она несколько часов превозмогала боль, чтобы дать выспаться мужу, у которого накануне случился эпилептический приступ: «Меня угнетало сознание полного одиночества и беспомощности. Как мне было горько, что в такие тяжелые часы моей жизни не было около меня никого из близких родных, а единственный мой защитник, покровитель — муж — сам находится в беспомощном состоянии. Я стала горячо молиться, и молитва поддержала мои падавшие силы. К утру боли усилились, и около семи часов я решила разбудить Федора Михайловича».

6 мая 1868 года у великого князя Александра Александровича и цесаревны Марии Федоровны родился первенец. Это событие наблюдал не только муж, но и свекор — Александр II, что очень стесняло женщину. Традиция присутствия императора на родах императриц копирует западную традицию, суть которой — не столько захватывающее шоу, сколько стремление удостовериться в том, что наследника не подменили.

Может, хватит?

«По воле мужа я от него родила шестнадцать раз: живых тринадцать детей и трех неблагополучных» — это запись в дневнике Софьи Толстой. Лев Толстой был категорически против контрацепции, что декларировал не только в текстах, но и личным примером: когда родился тринадцатый ребенок Толстых — сын Иван, его отцу было 60 лет, матери — 44 года.

«Измученные частыми родами женщины вставали перед дилеммой — рожать или не рожать очередное "чадо" и, приняв отрицательное решение, обращались с просьбами "отъять плод" к знахаркам… Аборт и в петровское время был главным средством регулирования рождаемости… Об отношении мужей к вопросам контрацепции, к сохранению их женами очередного ребенка или избавлению от беременности сведений в русских епитимийниках и других источниках нет»,— пишет Наталья Пушкарева в книге «Частная жизнь русской женщины: невеста, жена, любовница (X — начало XIX в.)».

Зато всегда находились диванные критики. В 1870 году Николай Страхов в статье «Женский вопрос» пропагандировал «истинное предназначение женщины»: «Женщина, отказавшаяся от идеала жены и матери, возмечтавшая о более почетных занятиях (как будто есть на свете звание более почетное, чем, например, мать!)… доведет себя до какого-нибудь нравственного уродства». Так писал бездетный холостяк.