Это может услышать от жены и гений, и бухгалтер
Гости вставали один за другим: "Я пью за нашего дорогого юбиляра!", чужие здравицы тоже выслушивали благосклонно. После очередного тоста так вообще все расчувствовались: "Как сказал, а? Ну как сказал!" А когда очередь дошла до бухгалтера Сергея Борисовича и он принялся декламировать стихи собственного сочинения: "Много лет прожить без бед!", то в кафе почти аплодировали. Сам юбиляр даже спросил: "Борисыч, так ты поэт? А ну прочти нам что-то еще из своего, из раннего". Борисыч охотно начал: "Сам я родом из деревни, дом у старой груши". Но ему не дала закончить супруга, дернула за рукав: "Сядь ты, уймись. Достал уже своими стихами. Как выпьет и начинает эти завывания". Ей стали возражать: "Алла, не мешай человеку. Душевно ведь. До слез". Но она с таким презрением выплевывала: "Да ну, чушь. Бред. Тоже мне нашелся Пушкин", что все немножко протрезвели. Всем как-то неловко стало за эту женщину, которая, не стесняясь честного народа — начальник отдела, зам, главный инженер, кум, кума,— оскорбляла своего благоверного. Ну да, не Пушкин он и что же? Это повод так себя вести? Пусть прочтет про грушу своего детства, потерпи ты пять минут.
Пушкину, кстати, тоже доставалось. Дочь фрейлины русского императорского двора Смирновой писала в своих воспоминаниях: "Раз, когда Пушкин читал моей матери стихотворение, которое она должна была в тот же вечер передать государю, жена Пушкина воскликнула: "Господи, до чего ты мне надоел со своими стихами, Пушкин!" Он сделал вид, что не понял, и отвечал: "Извини, этих ты не знаешь: я не читал их при тебе".— "Эти ли, другие ли, все равно. Ты вообще надоел мне своими стихами". Несколько смущенный, поэт сказал моей матери, которая кусала себе губы от вмешательства: "Натали еще совсем ребенок. У нее невозможная откровенность малых ребят". Он передал стихи моей матери, не дочитав их, и переменил разговор".
Наталья Николаевна, может, действительно была по-детски откровенна, ну сколько ей лет-то было тогда, 18? А жена бухгалтера в браке 18 лет прожила и такие бестактные заявления. У Борисыча, впрочем, хватило великодушия перевести все в шутку, замахать руками: "Да, что-то я действительно устроил тут свой бенефис, я вам потом прочту, потом" и сесть на место. Я за ним весь вечер наблюдала: вел он себя нормально, будто ничего не случилось, даже станцевал со своей супругой медленный танец, и ушли они, держась под руки.
Таких много. Женщин, вечно одергивающих своих мужчин: "Помолчи", "Рассказывай уже свой анекдот быстрее, что ты мямлишь", "Кому интересно твое мнение", я часто встречаю. А мужчины их, похоже, привыкли к такому обращению. Не возражают. Смущаются немного, но не требуют уважения к себе. Даже не говорят: "Ну не при людях же, Алла!" Они принимают свою судьбу смиренно, с виноватой улыбкой. И в каждом таком взрослом дяде я вижу маленького мальчика, от которого, что бы он ни сказал, какой бы рисунок или игрушку ни показал, отмахивается любимая мама: "Не мешай! Не лезь! Сережа, не путайся под ногами, иди в свою комнату! Ой, как же ты мне надоел!"