Гастроли классика
В Концертном зале имени Чайковского (КЗЧ) прошел концерт Израильского филармонического оркестра. Вместе со своими израильскими подопечными в Москве в очередной раз выступил знаменитый маэстро Зубин Мета, носящий титул пожизненного художественного руководителя этого оркестра. Бетховена, Чайковского и речи слушал СЕРГЕЙ ХОДНЕВ.
Поводов для речей нашлось сразу несколько, самый официальный состоял в том, что концерт был посвящен 20-летию возобновления дипломатических связей между Россией и Израилем, еще один был связан с юбилеем самого оркестра, отмечающего свое 75-летие. Ну а после антракта, на старте второго отделения, подоспела и еще одна оказия: выяснилось, что Российская академия художеств желает прямо тут же, на сцене КЗЧ, произвести маэстро Мету в почетные академики. В смысле колоритности жаль, конечно, что президент академии Зураб Церетели не пришел самолично вручить дирижеру комического вида мантию и шапочку с кисточкой, а прислал заместителя. Но зато последний блеснул, скажем так, не совсем академичным красноречием, чем окончательно сгустил повисшее в переполненном зале ощущение неловкости происходящего. Разрядил обстановку сам Зубин Мета своим кратким спичем в ответ на эту слегка отдававшую маскарадом почесть. На правах уроженца Бомбея он, улыбаясь, сказал (причем по-русски): "Надеюсь, что этот концерт поможет укреплению связей России, Израиля... и Индии".
Не то чтобы тут не было поводов всерьез, без протокола, поговорить о международных связях. Выходцев из бывшего СССР в Израильском филармоническом оркестре, понятное дело, столько, сколько едва ли наберется в каком-нибудь другом оркестре аналогичного мирового уровня. Вдобавок солировать в Первом концерте Чайковского позвали Дениса Мацуева. То, что Зубин Мета его действительно отличает, заметно не только по повторному приглашению (когда маэстро приезжал в прошлый раз, с оркестром фестиваля Maggio Musicale Fiorentino, без господина Мацуева тоже не обошлось), но и по тому карт-бланшу, который он фактически выдал солисту,— и в результате вежливый оркестр за шумом и яростью отечественного пианиста было не видно и не слышно. Что дирижер, что оркестранты, кажется, с олимпийским благодушием реагировали и на зрительские аплодисменты после каждой части концерта, с зашкаливающей эффектностью проведенной солистом, и на то, что пианиста после Чайковского и двух сольных бисов завалили цветами, словно бенефицианта.
Конечно, идеальным обрамлением для этого акта артистической скромности со стороны израильских гостей была бы какая-то из ряда вон выходящая подача возможностей оркестра — мол, на самом деле мы можем вот так. И бетховенские увертюра "Эгмонт" и Седьмая симфония, выбранные для концерта, казались в этом смысле весьма выгодными для оркестра, сыгравшего их четко, опрятно, не пережимая по части масштабности,— разве что с неожиданно массивной медью при сухой педантичности деревянных духовых. Другое дело, что сам маэстро Мета, похоже, никаких целей поразить и изумить себе не ставил, и в результате ни в "Эгмонте", вдохновленном гетевской трагедией, ни в знаменитом аллегретто из Седьмой симфонии заявок на индивидуальную остроту интерпретаторского чувства и на мучительные поиски смыслов не было. Ровно, живо, основательно, но довольно диетично в смысле драмы, этакий Бетховен на каждый день — к сожалению или к счастью, но дипломатическому календарю большие музыкальные достижения подчиняются редко