«Археология помогает бороться с мифами»

С 1 по 5 апреля в Северной столице пройдет международный археологический конгресс «Цитадель 1.0», который станет интересен не только ученым, но и широким зрительским массам. Кроме научной программы, начнет работу выставка «Акрополис. Явление крепости» в Инженерном доме. На трех площадках развернутся лекции и дискуссии. Для маленьких посетителей предусмотрены мастер-классы и медиации. Конгресс проводит, возможно, самый молодой государственный музей города — музею археологии исполнилось всего три года. Разговор «Ъ Северо-Запад» — с его директором Ярославой Былинкиной.

— Чем будет интересна «Цитадель 1.0» и на каких событиях, мероприятиях непременно нужно побывать?

— Любая крупная, а тем более международная конференция для ученого — важное событие. Не исключение и археология. Это не только площадка для профессиональной дискуссии, а, прежде всего, возможность обменяться в живом диалоге новейшими данными и наблюдениями, возможно, сделанными буквально в последний полевой сезон, период работы экспедиции на археологическом объекте.

Особенность нашего конгресса состоит в том, что в центре обсуждений находится феномен крепости, укрепленного поселения, убежища, который мы рассматриваем не в рамках какой-то конкретной культурно-хронологической традиции, а очень широко, от неолита до нового времени, в разных контекстах и ситуациях. И в том числе анализируем различные роли фортификационного наследия в современной музейной парадигме. Яркий пример — Петропавловская крепость: это и памятник архитектуры, и городской музей, и пространство для прогулок горожан, и некрополь, и археологический памятник.

Конечно же, мы ждем горожан и гостей города на культурных событиях, проходящих в рамках конгресса: выставках, публичных дискуссиях, кинопрограммах... В наши дни уже не нужно «на пальцах» объяснять, что такое археология, зачем она нужна и почему интересна, так как мощное волонтерское движение (и это общемировой тренд) охватило и эту науку.

— Генеральный партнер конгресса — Государственный Эрмитаж. Это каким-то образом связано с тем, что вы десять лет проработали в этом музее?

— Нет, просто очевидно, что без Государственного Эрмитажа вообще сложно говорить на тему археологии, потому что они хранители коллекции мирового уровня: видные специалисты музея ежегодно работают в экспедициях, к опыту коллег необходимо обращаться. Есть еще «большой» университет, это вообще кузница кадров: у нас в команде выпускники факультета истории, кафедры археологии, я этому очень рада.

— Если мы говорим про широкую публику, куда нужно прийти на «Цитадель 1.0»?

— Я советую всем ознакомиться с бесплатной публичной программой: она задумана для людей, интересующихся историей города и желающих узнать о нем что-то новое. Будет очень увлекательная лекция от киноведа о том, как сохраняются и реставрируются старые, можно сказать, археологизированные ленты. Мы приглашаем историков искусства, урбанистов поделиться размышлениями о том, что такое крепость вообще в жизни человека, какое значение она имела в разные периоды, в разных сферах жизни. Будет лекция Артема Недолужко, занимающегося палеогенетикой, «Как по ДНК проникнуть в прошлое?» — история человечества, записанная в одной молекуле. Лекция Евгения Черленка «Неолитическая революция или переход к современному образу жизни». Будут дискуссии, например, «История как бизнес: новые рассказчики» — мы стараемся привнести цифру в нашу программу и выставку, потому что без цифры уже никуда.

Публичная программа специально рассчитана только на выходные дни, вечер пятницы, субботу и воскресенье. Лекции и дискуссии для гостей бесплатны, по регистрации. Единственное, чем мы ограничены,— количество мест в аудитории. В среднем на площадке от 50 до 150 мест, это потерна в Невской куртине, Государев бастион, атриум Комендантского дома.

«Хоть завтра надевай и носи»

— На выставке вы, в частности, собираетесь показать девятиметровое полотно «Закладка Петербурга», которое создавалось в 1946–1947 годах и провело в фондах десять лет…

— Да, оно создавалось для оформления пространства Мариинского дворца и было передано в наши фонды в 1993 году. Выставлялось более десяти лет назад в Конюшенном ведомстве. Я видела эту работу только оцифрованную, в госкаталоге, и мне представилось очень важным показать ее на выставке. Мы рискнули начать выставку с картины, еще даже до конца не понимая, сможем ли экспонировать полотно, и вот задумка превратилась в реальность.

В фондах Музея истории города есть большеформатные полотна, которые хранятся на валах, это частая практика в музеях. Есть задумка когда-нибудь встроить в экспозицию такие работы из фондов музея. И сейчас первый шанс — вообще посмотреть на одно из этих полотен, оно сюда очень хорошо подходит тематически.

— После того как работы снимаются с валов, им нужна реставрация?

— Это всегда вопрос индивидуальный, то есть мы никогда до конца не знаем, сколько времени потребует подготовительная работа, прежде чем полотно появится в экспозиции. В фондах специальные климатические условия хранения, в сохранности на валах не было сомнений, но даже реставраторы, которые последний раз видели картину десять лет назад, сомневались. Когда «Закладку Петербурга» необходимо было предварительно осмотреть на улице, еще стояли сильные морозы, и перепад температурного режима мог отразиться на состоянии живописи. Поэтому была заказана перевозка в специальном климатическом транспорте до выставочного зала. Полотно на валу погрузили в эту машину, перенесли в Инженерный дом, дали отстояться, привыкнуть к климату, сняли с вала, оно расправилось, и реставраторы сказали нам заветное: «Да, работу можно будет показывать зрителю».

— Далеко не все так щепетильны с произведениями искусства, вспомнить хотя бы «Троицу» Рублева…

— Я искусствовед, поэтому у меня свое профессиональное отношение к сохранности предметов искусства. Я, конечно, за бережное и не губительное экспонирование. Затем сразу встал вопрос — задача для выставочного подразделения: как крепить картину? Потому что девять метров — это огромное полотно. Соответственно, когда такие картины снимаются с валов, каждый раз для них заново индивидуально создаются рамы или планшеты, на которые они натягиваются. Надеюсь, работа произведет большой визуальный эффект и у зрителя будет возможность присесть перед картиной, хорошенько детально ее рассмотреть.

— Насколько вообще велики ваши фонды? Много ли там еще таких неожиданных находок?

— Мы работаем с предметами из музейного фонда Российской Федерации, который комплектовался на протяжении десятилетий. В Музее истории города есть фонд археологии, с которым мы активно работаем, но, естественно, мы еще не знакомы досконально с каждым артефактом. Стараемся совместно с хранителями под задачи каждой выставки подбирать что-то удивительное, яркое, то, что зритель давно (или никогда) не видел. Надеюсь, нам предстоит еще много открытий.

Вторая наша задача — формировать новые фонды. В городе ежегодно проводятся археологические раскопки, и по итогам этих раскопок институция получает артефакты. В прошлом году мы создали «Фонд шведского города Ниен» на основе раскопок на левом берегу реки Охты, перед гостиницей «Охтинская». В первой передаче предметов — 25 тыс. единиц, и во второй — еще 10 тыс. То есть серьезное пополнение коллекции, учитывая, что основной фонд археологии музея истории города — это порядка 13 тыс. единиц.

— Какой из найденных экспонатов самый ценный?

— Они в принципе все ценны в своем роде, это артефакты, которые свидетельствуют о быте шведского города Ниен. Первое, что мы уже приняли,— нумизматика. Сейчас находимся в процессе приемки органики — фрагментов дерева, кожи, предметов обуви, керамики. Вряд ли я смогу выделить что-то самое дорогое — там нет золотого клада или диадемы с бриллиантами. Но для археологии Петербурга это как раз маркеры формирования жизни обычных горожан: они дают понимание, чем жили простые люди, первые строители Петербурга, какой у них был быт.

— Давайте вернемся к одному из экспонатов, которые будут представлены на нынешней выставке. Это войлочная шапка возрастом более 500 лет. Как она вообще сохранилась?

— В этом большой плюс наших почв. Мы с вами очень сетуем на климат, реагируем на изменение погоды, нам тяжело здесь зимовать. Но именно Северо-Запад обладает таким свойством почвы, как «мокрый культурный слой», который очень хорошо сохраняет органику. Именно поэтому у нас такое большое количество находок из кожи, даже войлока. Войлочная шапка, найденная в Орешке, после консервационной работы реставраторов такой степени сохранности, что хоть завтра надевай и носи.

Вообще без реставраторов предметы, которые находятся в раскопе, конечно, не будут выглядеть так привлекательно или давать понимание о том, что перед нами. Очень часто это какие-то скомканные, сжатые фрагменты, которые требуют работы профессионала. И на этой выставке мы представляем предмет из раскопок на Ниене — шведский витраж. Благодаря двум реставраторам зритель увидит его практически в первозданном виде.

«Катались на ледянках с Зотова бастиона»

— Одна из лекций-дискуссий будет такая — «Археология и реставрация в частных руках». Это вообще частая история?

— Сегодня это набирающая обороты история. Здорово, что есть частные инициативы, и особенно важно, если они происходят в рамках законодательства РФ. Мы на эту дискуссию приглашаем таких инициативных ребят, которые в разных округах нашей страны занимаются сохранением архитектуры, например наследия купеческих домов во Мстёре, в Вологодской области. Когда люди сами на торгах выкупают какой-то памятник и начинают задумываться о том, как его не приукрасить, а, наоборот, приблизиться к первозданному виду. С осмысленной, методичной и очень долгой исследовательской и реставрационной работой, на которую часто собирают деньги волонтерским образом, ищут спонсоров, объявляют сборы. Мне кажется, это очень классный прецедент, что не только государство сохраняет, но еще и люди инициативно радеют за сохранение культурного наследия.

— Обычно это большие инвестиции. В Вологде, например, семья Якимовых восстанавливает деревянные дома: это очень красивые проекты, но деньги вкладываются огромные.

— Это большие инвестиции, верно. Я наблюдаю, допустим, за Федором Савинцевым, который в Мстёре организовал подобный проект. Все держится на инициативных людях, которые влюблены в эти места и до последнего момента пытаются не уходить только в коммерцию. Обыкновенные люди (конечно, кроме краеведов), живущие рядом с памятниками, уже и забыли, кто это строил, что там происходило. А энтузиасты, иногда родом из других краев, однажды попав туда, влюбляются в это место, очаровываются им и начинают активно и энергией всей жизни своей вкладываться в сохранение. Это здорово!

— Еще будет лекция «Петербургский миф: от города-болота до города-сада». Вы для себя содержание петербургского мифа в чем видите?

— Когда мы впервые задумались о выставочной деятельности в рамках археологии Петербурга, поняли, сколько мифов вокруг города. И это не только про атлантов. Или про мифологизированное представление о том, что Петр Первый пришел на земли, где ничего и никого не было, кроме зайцев. Миф всегда присутствует, любой знаковый город романтизируется образами и домыслами. На нас после первой выставки в музее посыпалось большое количество комментариев о том, что город на болоте был откопан: вот первые этажи, посмотрите, они же под асфальт ушли, значит, здания откопали. Археология как раз помогает бороться с мифами.

— Развенчайте (или нет) миф, связанный с Петропавловкой. Правда ли, что здесь долгое время были служебные квартиры, и у энного числа людей адрес прописки был «Петропавловская крепость, дом 3»?

— Так и есть.

— И после девяти вечера они могли проходить сюда, показывая паспорт, а для того, чтобы вечером принять гостей, специально писали заявление.

— Совершенно верно, это реальность прошлого. И на текущей выставке «Изображая крепость», которую мы открыли в декабре, мы как раз рассказываем и об этом тоже. О наших коллегах, которые в детстве жили с родителями в Петропавловской крепости, катались на ледянках с Зотова бастиона, смотрели салюты с «лучшим видом». Люди здесь действительно жили, были прописаны, здания сохранились, сейчас это офисные помещения. Последние квартиры просуществовали до 2006 года, после чего обитателей острова переселили. Кстати, уже в этом году мы открываем еще одну знаковую для острова выставку, посвященную феноменальному по своей природе и единственному в своем роде Комендантскому кладбищу, самим неординарным комендантам крепости и истории реставрации этого объекта.

Ксения Диодорова, куратор выставки «Изображая крепость», провела большое исследование внутри Петропавловки, она поговорила с нашими сотрудниками о том, что такое для них вообще остров. Там есть интервью с садовником, который работает в отделе благоустройства. Есть интервью с известными всем «моржами». С водолазами, которые находят на дне очень интересные вещи.

— Например?

— Например, оклады икон, которые были найдены ближе к «Авроре». Мы предполагаем, что они родом из Троицкой церкви, но это пока только предположения, ожидающие своего исследователя. Они также представлены на выставке «Воображая крепость».

Холодное лето 1703 года

— А что из самого необычного вам доводилось делать в Петропавловке по работе?

— Однажды мне позвонил главный хранитель и сказал: «Ярослава, придите, пожалуйста, тут из отдела полиции нам принесли оклады на атрибуцию». Я прихожу, там как раз лежат эти три оклада: медные, посеребренные и разного формата — Владимирская, Казанская Божья матерь, Николай Чудотворец. Их подняли со дна, потом они полежали немножечко в отделе… А куда дальше? Принесли нам на оценку и для понимания, насколько эти предметы представляют культурную и музейную ценность. Я тогда здесь только несколько месяцев работала — это, наверное, первый был маркер осознания того, где я нахожусь и что еще предстоит сделать. И когда мы с Ксенией создавали выставку, вспомнила, что сейчас есть уникальная возможность рассказать эту историю и показать оклады.

Понятно, что наша генеральная идея и миссия — построить музей археологии в Меншиковом бастионе.

— Несколько лет назад была острая дискуссия о том, что с ним делать.

— Верно. Это дерево-земляной вал Петропавловской крепости. Когда он был открыт, не до конца понимали, что там находится. И когда начали выемку земли, исследователи убедились, что перед ними первая дерево-земляная крепость, которую построил Петр со своим подвижниками за холодное лето 1703 года. А мы с вами знаем Петропавловскую крепость в том виде, в котором она уже давно, после 1706 года, когда стало необходимо обустраивать фортификацию в камне, в кирпиче, в граните. Когда создавался отдел археологии в Музее истории города, это совпало с необходимостью принятия решение о дальнейшей судьбе Меншикова бастиона. Вал стал разрушаться — нужно было его либо дообследовать, либо консервировать. Способов консервации такого огромного объема земли в наших с вами условиях — мы с вами не в Греции — в общем, нет, науке они пока неизвестны. Было принято решение, что бастион дообследуют археологическим методом (понятно, что это обследование путем срытия), но при этом с максимальной фиксацией, сохранением того памятника, который еще будет открываться, всех деревянных ряжей, дерновых кирпичей. Это нам предстоит в ближайшее время, очень большая, совместная с Институтом истории материальной культуры, работа.

— И там же, на месте бастиона, возникнет к 2030 году новый музей археологии?

— Да. Есть концепция, разработанная «Студией 44», Никитой Явейном и его коллегами. Музей будет располагаться в Меншиковом бастионе и прилегающих фланках. Мы сохраним, по возможности, максимальный фрагмент той самой первой крепости. Будут две температурные зоны: теплая, где мы сможем по всем режимам показывать экспонаты, и прохладная зона, где человек в верхней одежде сможет обойти часть бастиона и посмотреть на него изнутри.

«Любовь к делу не стоит списывать со счетов»

— Вы стали директором, фактически, самого молодого музея Петербурга, причем стали в 35 лет. Нет по этому поводу комплекса самозванца?

— Извне каких-то посылов не было, внутри себя я тоже не комплексую, мне кажется, я абсолютно на своем месте. Я родилась и выросла в этом городе. Я здесь училась, здесь работаю. Моя альма матер — Академия художеств — кузница выдающихся в своей области кадров, и очень много коллег в Государственном Эрмитаже — выходцы оттуда. И работа в Эрмитаже была очень серьезной школой для меня. В общем, считаю, вполне закономерно, что я занимаюсь историей и культурой нашего города.

— Ваши научные интересы, как следует из резюме,— это культура, искусство и археология Кавказа и Закавказья. Почему?

— С Кавказом меня связывает родство не только души, но и кровные связи по линии отца. Когда в Академии художеств на втором или третьем курсе нужно было выбрать тему курсовой, я у себя дома на книжной полке нашла многим, думаю, известную советскую книжку — «Нико Пиросмани» Эраста Кузнецова. Никогда до этого не была на Кавказе, но знала, что у меня есть там корни. Подумала: сейчас тот самый момент, когда нужно расшевелить семейные архивы, понять, кто же у нас где. Собрала рюкзак и поехала в Грузию.

Я увидела фантастические по своему богатству и уникальности фонды в государственных музеях и частные коллекции в Тбилиси. По кодовой фразе «я из Ленинградской академии художеств» старшие коллеги открывали заветные двери фондов и знакомили меня с наследием страны. Я тогда была просто охвачена любовью и заботой старших коллег. Грузия была моим первым опытом истории искусства на Кавказе, затем уже Армения, после Дагестан, поэтому вполне закономерно, что в Эрмитаже я занималась как раз научно-популярными лекциями, летом уезжала в этнографические экспедиции, чтобы потом весь год делиться новыми знаниями в Петербурге.

— А в итоге какие у вас корни? Что вы узнали?

— У нас детективная история, связанная с репрессированным грузинским прапрадедом: в семье хранилась только фотография, имя, фамилия и какие-то очень обрывочные сведения. Его звали Илико Кения, Илья по-русски, а фамилия очень редкая. Грузинские коллеги спросили: «У тебя такой профиль, такие глаза — случайно, нет никого на Кавказе?» Я говорю: «Вот есть такая фотография, человек с окладистой бородой за решеткой, знаем пару имен родственников, а в основном какие-то мифы и легенды».— «Так, подожди, у нас же есть в музее искусствовед с такой же фамилией, а может, вы родственники?» Выяснилось, что просто однофамильцы, но родом из одного региона: мой прапрадед из маленькой деревни Саджавахо под Кутаиси. И потом шаг за шагом: я отправилась в архивы, изучила дела расстрелянных «Тбилисской тройкой» ЦК, и постепенно мне удалось восстановить память о предке.

— Вы стали директором три года назад, то есть пришли в самое турбулентное время из возможного. Вам часто приходится идти на компромиссы?

— Слава богу, нет. Может быть, у меня уже какая-то профдеформация. Эрмитаж дает очень правильную, как мне кажется, установку своим сотрудникам и коллегам о том, что музеи всегда вне политики. Да, турбулентность времени, честно говоря, сильно сказывается на всем, что мы сегодня делаем, чувствуем и думаем… Но и просто любовь к делу не стоит списывать со счетов. Это и отличает людей, влюбленных в профессию. После Государственного Эрмитажа мне еще посчастливилось работать в Комитете по культуре Санкт-Петербурга и затем в администрации губернатора города, это только на пользу пошло: когда я была научным сотрудником, административные навыки и понимание управленческой картины в культуре мне были просто недоступны.

— 2030-й год будет в какой-то степени этапным для вас, верно?

— Я очень надеюсь и верю в реализацию нашего проекта. Мы хоть и государственный музей, но небольшой флер стартапа присутствует. Когда меня назначили заведующей отдела археологии — отдела, которого еще не существовало,— стояла задача за месяц набрать команду. Это 2022 год, время непростое, очень много коллег сделали выбор в пользу отъезда. А за тех, кто оставался на местах, крепко держались. Я посмотрела в сторону университета и молодых кадров, которые только-только выпустились. Они полны решимости, энергии и хотят сделать что-то прекрасное и полезное для любимого города. Я не промахнулась: мы все на кураже и в предвкушении чего-то нового, что создаем, но естественно, с большой ответственностью перед городом, и его жителями, и музеем, в котором трудимся.

Беседовала Регина Брыльская