Саймон Стоун увяз в снегу

«Йун Габриэль Боркман» на Чеховском фестивале

На Чеховском фестивале, проходящем в Москве при поддержке Министерства культуры, показали новую версию старой пьесы Ибсена, поставленную Саймоном Стоуном в венском Бургтеатре. Почему у самого модного режиссера Европы на этот раз не вышло шедевра, задумалась Алла Шендерова.

Стараниями сценографа Карин Брак все два часа действия на сцене идет снег

Фото: Александр Куров/Международный театральный фестиваль им. А.П. Чехова

Месяца не прошло с тех пор, как Москва познакомилась с Саймоном Стоуном, причем знакомство началось с высокой ноты: «Три сестры» (подробнее — см. “Ъ” от 7 мая), возможно, лучший на сегодня спектакль 35-летнего режиссера, выросшего в Австралии и за шесть лет взявшего европейский театр без боя. Его триумфальное восхождение началось с Ибсена, тексты которого он тонко и точно транспонировал в сегодняшнюю жизнь. В «Доме Ибсена» Стоун соединил не несколько пьес, а несколько лейтмотивов, поместил героев в застеколье (почти в такой же дом, как в «Трех сестрах»). И оторваться от пятичасовой «реальной» жизни героев Ибсена было трудно. В «Трех сестрах» Стоун пошел еще дальше. Он сочинил такой текст (слова плюс мизансцены), что актерам не надо было притворяться героями Чехова: попав в предложенные обстоятельства, они становились ими, ничего не играя.

В этом принципиальное отличие других спектаклей Стоуна от «Йуна Габриэля Боркмана», поставленного в венском Бургтеатре в 2015-м. На сцене всего семь актеров. «Но какие!» — добавят театралы. Действительно, хорошие. На роль Боркмана, бывшего директора банка с амбициями властелина мира, открывшего другу-предателю тайну своих махинаций, приглашена немецкая звезда Мартин Вуттке — именно он играл Гитлера в «Бесславных ублюдках» Тарантино.

Маленькую, но боевую актерскую компанию Стоун поместил не в реалистичную, как прежде, а в полностью условную среду, решив, что она станет хорошим контрастом к подробному актерскому спектаклю. Но, похоже, излишнее доверие к актерам и сыграло с режиссером злую шутку.

Стараниями сценографа Карин Брак все два часа действия на сцене идет снег. В прологе пустое белое пространство прорезает хриплый звонок. Потом еще раз. Открывать несуществующую дверь выскакивает немолодая, но все еще рыжая фру Гунхильд Боркман (Биргит Минихмайр). К ней приехала сестра и бывшая соперница Элла Рентхейм (Каролин Петерс). По Ибсену, они близняшки. При этом у строгой Эллы черное пальто и прямые волосы, а на кудрявой Гунхильд — полупрозрачная туника, придающая ей игривый вид. Но она не весела — она навеселе, и без конца по-собачьи роется в снегу, откапывая очередную бутылку.

Стоун, как всегда, остроумно переписал текст, выражая суть пьесы Ибсена понятными нам сегодня обстоятельствами. Через 15 лет после того, как муж попал в тюрьму за растрату, Гунхильд все еще боится репортеров, не выходит из дому и мечтает, чтобы еду начали доставлять дроны. «Ты себя гуглишь?» — спрашивает она Эллу. Они обе причастны к скандалу, но Гунхильд досталось больше: в сети все еще висят фото и репортажи, сделанные во время ареста мужа.

Обе актрисы ироничны, но не скатываются в фарс. Когда-то они делили старшего Боркмана, потом его сына Эрхарта (Макс Ротбарт). Но красавчику-сыну не нужна мать с ее честолюбивыми мечтами (она верит, что его выберут в парламент и он станет столь знаменит, что все забудут неудачника-отца). Не нужна ему и тетка, умирающая от рака и мечтающая передать юноше свое состояние и фамилию.

Идея со сменой фамилии поначалу тревожит и самого Боркмана: он впервые спускается к жене. Как и у Ибсена, отсидев восемь лет в тюрьме, он безвылазно обитает на втором этаже дома, утратив интерес ко всем, за исключением Фриды (на Лилиан Амюа красное платье-мини), дочери своего бывшего подчиненного.

Мартин Вуттке широко шагает по снегу, размахивая длинными седыми патлами в такт длинным полам пальто, надетого поверх куртки. Щуплый, невысокий, но не утративший своего громадного темперамента. «Школа Станиславского учит расслабляться, но мы хотели напрягаться»,— фраза Вуттке. Боркман у него не сломленный тюрьмой неудачник, а старый рокер. Реплики о своем несостоявшемся владычестве над миром он почти пропевает, вернее, мелодично прокрикивает.

К его крику постепенно присоединятся две дамы, потом сын, предпочитающий карьере путешествие в Южную Америку в обществе зрелой красотки Фанни и (к ужасу отца) юной Фриды. Фразы матери о чести фамилии и долге перед родителями он парирует словами о том, что не хочет быть, как они. А вот кем хочет, объяснить не умеет. Поскольку все кричат довольно хрипло и отрывисто, да еще утопая в снегу, происходящее приобретает комичный оттенок. Но даже этот комизм не в силах оттенить монотонность происходящего.

Через двадцать минут после начала спектакля зритель понимает, что Гунхильд — опустившаяся алкоголичка, Элла — трагическая неудачница, Эрхарт — ничтожество, а Боркман — экс-фюрер, не растерявший драйва. Спектакль длится, актеры мечут громы и молнии, снег идет, но что-то не срабатывает. Сюжет Ибсена вполне актуален, текст — смешной. А вот сочная актерская игра, надрыв, разрыв и все прочее, не подкрепленное четким режиссерским решением, похоже, на глазах уходит в прошлое.

В финале из-за закрытого занавеса доносится тихая электрогитара, а перед занавесом около примирившихся над трупом сестричек лежит вроде бы мертвый Боркман. В последнюю секунду спектакля он вдруг поднимает руку, показывая «викторию», и это выходит куда оглушительнее, чем все психологические разборки.

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...