ЗАЧЕМ ТЕБЕ ЭТО НАДО, ЖИГУНОВ?

Начался неспешный показ — по две серии в неделю — первой в России
масштабной мыльной оперы «Королева Марго»

Из первых рук


Жигунов

— Уже первые серии «Королевы Марго» показали: это огромный кинопроект. Насколько вы, как продюсер, считаете работу завершенной?
— У проекта две части. «Королева Марго» была готова уже в мае, а «Графиня де Монсоро» находится в стадии завершения, идет озвучание, хотя мы недосняли пять съемочных дней в Чехии,— не хватило денег, и теперь ищем похожий интерьер здесь. В течение двух-трех недель этот вопрос будет закрыт, картина имеет шанс встретиться со зрителем к Новому году. Даже скучно стало. Хотелось это все сделать — сделал. И слегка разочаровался.

— Сколько времени заняла эта работа?
— Я помню, что приказ о запуске был подписан сразу после Нового года. А какой начинался год — не помню... В девяносто третьем начал писаться сценарий.

— Почему именно Дюма выбрали для первой масштабной мыльной оперы в России?
— Беспроигрышность. Такая драматургия хороша для невдумчивого просмотра вечерочком. Задача была очень простая — сделать достаточно успешную развлекательную картину с русской командой.

— Что определяет степень успеха телесериала? Количество каналов, которые купят картину?
— Зритель определяет. У меня было ощущение, что Дюма с большим удовольствием, чем что бы то ни было другое, будут смотреть русские зрители. «Три мушкетера» проторили дорожку, сделали свое дело, а всегда легче ехать вторым.

— Ближайшая по времени экранизация «Королевы Марго» — французская картина режиссера Патриса Шеро, столь удачно показанная в Каннах. Выбирая тот же первоисточник, у вас не было желания соперничать?
— Когда мы начинали, я знал, что Шеро собирается запускать эту картину, знал, что Аджани играет главную роль. Но было понятно, что они не конкуренты нам, а мы не конкуренты им, поэтому безболезненно и безбоязненно мы делали картину.

Съемка 1

— «Наши» пышные костюмы и декорации, медленно развивающееся действие смотрятся полной противоположностью «их» динамичному, напряженному, как боевик, фильму.
— Шеро приезжал к нам в ноябре месяце, мы с ним пили шампанское, он был на ночной съемке в Барвихе. Всех артистов, кто был на съемочной площадке, «расставил» по ролям. Ему показали фотопробы, он угадывал, кто кого играет, нигде не ошибся. Посмотрел часа три на драку, которую мы снимали, и сказал: «Ну, вы, конечно... Дюма делаете? Я бы вам Шекспира сделал. У нас, во Франции, Дюма не очень...» Я говорю: «Я знаю. А у нас Дюма любят». Он добавил: «Похоже, вы больше французы, чем мы». Я не уверен, что у нас получилась французская история, но было ощущение, что легкости нам хватит. Нам ее, естественно, не хватило, и картина тяжеловата, далеко не все меня устраивает.

— А вас устраивает ритмичность телевизионного показа?
— Чаще выходить в эфир нам не дает «Санта-Барбара», которая стоит в эфире три или четыре раза в неделю. Ее не могут снять, потому что никто не знает, как россияне на это отреагируют. Поэтому мы идем в то время, которое остается от «Санта-Барбары».

— Это вредит картине?
— Если бы она шла четыре раза в неделю, то «летела» бы значительно быстрее. Но в любом случае, она получилась более вялой, чем я предполагал. Единственное, чего я не понимаю — как можно было проследить за этим в процессе, потому что объем немыслим для художественного кино. Ошибки, которые были пропущены изначально, казались микроскопическими, но в массе они нарастают, становятся заметными. Во время работы их нельзя было вычленить. Я не уверен, что на студии есть люди, которые видели картину от начала до конца. До сих пор есть места в фильме, которых я не видел ни разу.

Боярский

— Кто занимался распределением ролей — вы или режиссер?
— Актеров выбирали вдвоем. Я могу сказать, кого выбрал я и на ком настаивал Муратов.

— Наверное, себя, Харатьяна, Боярского выбрали вы?
— Да, я выбрал Харатьяна, себя, Боярского, Караченцова, Веру Сотникову, Джигарханяна, Диму Певцова — эти кандидатуры положил на стол напротив ролей, когда режиссер Муратов пришел на картину. Он появился позже запуска, потому что это кино должен был делать другой человек. Муратов согласился со мной: «Я их всех сниму, многие — мои друзья». В тот момент на роль Рене значился Гафт, но он только что сыграл Воланда и отказался; Анастасия Вертинская — на королеву-мать, но она сказала: «Я слишком хорошо выгляжу, чтобы играть эту роль». На Карла X был Олег Меньшиков, который примерно полгода вел с нами переговоры, но не смог сниматься, у него открылся очередной контракт во Франции. Миша Ефремов должен был играть в «Монсоро» Генриха III, но я его перекинул сюда, потому что мне хотелось создать в «Марго» плотно-звездный состав. Юрского, Васильеву, Володю Ильина и Женю Добровольскую предложил Муратов. Но в начале работы там, где должна была быть фамилия исполнительницы королевы Марго, стоял прочерк.

— Вы запускались, и при этом у вас не было исполнительницы главной роли?
— Не было.

Добровольская

— Вы можете прокомментировать конкретно работу Добровольской?
— У меня есть собственное отношение к тому, что получилось, но я понимаю: реакция зрительного зала будет совершенно иная... и я бы хотел ее дождаться. Женя весьма небезынтересная актриса, в этом смысле я согласен с режиссером Муратовым. А как продюсер проекта я не понимаю, кого бы мы могли найти на эту роль. Сейчас я не могу сказать: «Хорошо, согласен, это не надо было играть Жене Добровольской», — но кому? Единственное, чего бы мне хотелось, — чтобы Женя ровнее играла... Но она очень устала, на ней в течение многих месяцев лежала огромная нагрузка.

Наши артисты оказались не готовыми к тем драматургическим объемам, которые им пришлось осваивать в жесточайшем режиме производства сериала. Потом, кроме физической усталости, начинается усталость от роли. Певцова в конце съемок так раздражал Генрих Наваррский, что, когда запускали «Сорок пять», он бегал и кричал: «Я в продолжении играть не буду! Убей меня — не буду больше играть этого человека, я его ненавижу, он меня раздражает, больше видеть всего этого не могу, этих костюмов, эти воротники».

Кадр из фильма

— А у вас самого сейчас какое чувство преобладает — усталости или удовольствия?
— Я еще не понимаю. Когда пошла первая серия, я понял: «случилось». Но, поскольку надо было срочно сдавать вторую, ни банкета по этому поводу не произошло, ни вообще какой-то отдельно осознанной радости я не почувствовал. Сейчас кто-то хвалит, кто-то ругает, скандалы начались. Идет мощная отрицательная реакция... У меня на пейджере хранится такое количество грязной ругани, подписанной фамилиями достаточно известных молодых кинематографистов, что можно сделать вывод, — это ненастоящие имена авторов. Ну никогда бы нормальный человек не решился так ругаться и подписываться при этом.

Караченцов

— Некоторые молодые кинематографисты могут позволить себе и так ругаться, и подписываться собственными именами...
— Во всяком случае, это вызывает у меня живейшую реакцию, сегодня я все утро светился, как начищенный пятак, бегал, пытался найти Валерку Тодоровского, показать ему этот пейджер, а он не пришел на работу.

Картина нашла и противников, и сторонников. То есть производит впечатление. Я хожу сейчас по соседям, спрашиваю, смотрю в глаза.

— Что говорят?
— Разное. Тем, кому за сорок, — нравится. Их устраивает несколько замедленный темп, классический подход к реалиям эпохи, костюмы, декорации. Мне хотелось, чтобы у этого фильма аудитория была несколько моложе, но те, кому тридцать и меньше, считают, что слишком медленно. А маленькие дети говорят, что скучно.

Съемка 2

— А фильмы, в которых вы играли «романтических героев», всегда нравились маленьким детям...
— Когда пошел материал, я вдруг увидел, что по манере игры сильно выбиваюсь, валяю какого-то отдельного ваньку и перегибаю палку. Очень серьезный Певцов, очень серьезный Ефремов и совершенно несерьезный мой герой. А сейчас кино идет, и я понимаю, что зрителю надо давать отдыхать, нельзя все время его загружать.

Основная промашка в том, что в эту картину мы «запустили» так много политики. Хотелось сделать серьезный сериал, но не получилась ни история а-ля «Три мушкетера», ни «Семнадцать мгновений весны». Я думаю, с концепцией мы сели между двух стульев. Но история такая многоходовая, что, может быть, она сама куда-нибудь и выведет. По крайней мере каждая следующая серия все лучше и лучше смотрится, наступает привыкание, погружение в материал, зрителю легче ориентироваться в происходящем. «Монсоро» будет в чистом виде мелодрама, и я думаю, там можно рассчитывать на значительно больший успех.

— У вас у самого не появилось чувства отвращения к этим сериалам?
— Нет, только нарастает хирургический цинизм.

— Вы готовитесь к «следующей операции»?
— Да, даже к трем сразу. Мы запустили в производство картины по роману Хмелевской «Все в красном» и по ее известному детективу «Что сказал покойник», и еще один сериал — продолжение «Сердца трех». В будущем году наша студия должна показать порядка восьмидесяти серий.

Харатьян

— Продюсер в вас окончательно побеждает актера?
— Почему, вот сейчас я в полубороде, потому что буду играть бандита.

Достаточно сложно расстаться с творческим прошлым. Я в знаменитой «Щуке» учился. Заслуженный артист. Жалко профессию бросать, профессия неплохая, просто не очень мужская.

— Вы решительно отказываетесь от столь успешного для вас амплуа? Почему?
— Да, и с большим удовольствием. Надоело романтическим героем быть, сил никаких нет. Для этого надо чувствовать искренний внутренний порыв, а он уходит. Извините, быть директором достаточно большого предприятия — тяжело, внутри меняется что-то.

— А вот Дима Харатьян, ваш друг и соратник...
— Мы с ним уже скоро год как очень сильно поссорились.

— Но, кажется, совсем недавно вы с ним записали замечательный диск...
— Диск вышел давно, как дань старым делам.

Юрский

— Получается, романтическая дружба только для кино?
— Мы очень дружили, но когда люди очень сильно дружат, они иногда очень сильно ссорятся. За десять лет мы все меняемся, и только привыкаешь к одному в человеке, — он становится другим, кровь обновляется, начинаешь дружить как будто с новым человеком. Это случается раз, два, три, а в четвертый не получается. Потом, очень попортили человеческие чувства отношения «работодатель--артист». Тяжело быть продюсером собственных друзей, товарищей, знакомых. Психологически сложно заставлять их делать то, чего они не хотят, говорить с ними о деньгах, которые они должны получить и которых у тебя, может быть, нет, а они хотят вот столько... Мое отношение ко многим людям очень сильно разрушила необходимость говорить с ними о деньгах.

— А мы с вами ни слова не сказали о деньгах.
— Да и бог с ними, деньги отвратительны. Чего о них говорить-то?

Съемка 3

— Вы боитесь испортить отношения со мной или со зрителем? Нет уж, расскажите — как скоро проект окупится? И сколько он стоил?
— Я думаю, что окуплю картину к весне. У меня остались долговые обязательства перед банком, но уже последние. А сколько он стоил — трудно сказать. Думаю, восемь миллионов долларов. Большие деньги...

— Разве это большие деньги для такого гигантского проекта?
— Для такого проекта крошечные, но надо учитывать, что там еще проценты по кредитам, вы понимаете, деньги, ушедшие в производство, — это огромные деньги, ушедшие на то, что деньги делали деньги.

— А как вы ощущаете популярность?
— Я ее уже никак не ощущаю. Мне удалось сбить с себя некий налет звездности, я выбрался из «ямы звездной популярности». Я давал много интервью, слишком часто говорил о себе, и от меня сразу отстали девушки. Ситуация определилась — у нас есть холостой Харатьян и женатый я. Димке доставалось и так, а после моих заявлений часть моих поклонниц благополучно перешла к нему.

Потом я много рассказывал про то, что я директор, а «директор» не может быть поп-звездой. Как была со мной, так и существует моя известность, но попытки сделать из меня кумира, объект для подражания все слабее. Я неделю назад понял, что перестал быть звездой. Мои руководители на Российском телевидении заставили меня сниматься в каком-то очередном шоу. Я пришел, долго сидел в темной кабинке, мне задавали вопросы, пытаясь понять, кто там внутри, вычислили меня, как ни странно, и когда вышел из кабинки, понял, что я не звезда.

— А раньше вы безоговорочно понимали, что вы звезда?
— Да, когда я выходил на публику, было какое-то взаимное возгорание, ощущение, что ты популярный артист, и моя аудитория отчетливо просматривалась сквозь первые шесть рядов. А сейчас этого нет. У меня внутри не происходит никакой вспышки. Я на них смотрю, а они на меня. Лицо рассматривают, ботинки.

Певцов и Добровольская

— Может, это свойство вашего характера: ставить глобальные цели, достигать их, двигаться к новым задачам. Вы кто по Зодиаку, не Козерог?
— Козерог. Но только в какую сторону я двигаюсь? Не очень хорошее «движение» — взять и за несколько лет запороть собственную известность.

— Следующая ваша цель гораздо более значительна. Быть продюсером в наших условиях — сверхблагородно.
— У меня в жизни наступает противоречивый период. Я очень много работал, чтобы сделать этот проект, и никто не верил, что я его сделаю. Я сделал, все сказали: «Он смог», а я теперь стою и думаю — что делать дальше? Еще раз кого-то удивлять? Один раз хорошо, а потом? Обычная работа. Камни грузить.

— Так вы называете работу по спасению отечественного кинематографа?!
— Не собираюсь я спасать кинематограф. Его спасает Министерство кинематографии. Кино же будет вне зависимости от того, будем мы с вами или нет.

Съемка 4

— В зависимости от нас с вами оно может быть разным.
— Но такое, какое хочется, не будет все равно. Это надо пережить. У меня первый раз такое большое кино, первый раз столько моих сил вышло на экран. Я сейчас смотрю на это и испытываю некоторое разочарование. Оттого, что работа закончилась, может быть. Все говорили — это невозможно, а я это сделал. И что дальше? А мне от этого никак — ни холодно, ни жарко, оказалось, что мне самому это не нужно. Теперь я знаю: я могу снять все что угодно, с любыми артистами. Я знаю, как это продать, где взять деньги, как организовать производство, как сделать дешевле. Знаю, как избежать ям на пути и чего-то еще. Но я просыпаюсь третий день подряд с чувством необъяснимого ужаса...

Очень хочется делать хорошее кино, лучше, чем сейчас получается. Хочется нормально жить, хочется, пока молодой, делать все, много, сразу, но уже непонятно — зачем. Отчетливо встал вопрос: «А зачем ты это делаешь? Зачем тебе это надо, Жигунов?» Зачем?.. Я пока не могу ответить.

Юлия ГИРБА

Фото М. Андрусенко

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...