Коротко


Подробно

Чистосердечное непризнание

"Преступление и наказание" в МХТ имени Чехова

Премьера театр

Режиссер Лев Эренбург показал на Малой сцене МХТ спектакль по мотивам романа Достоевского. Посмотрев его, АЛЛА ШЕНДЕРОВА убедилась, что слово "наказание" из названия вполне можно было убрать — никаких угрызений совести герой спектакля не испытывает.


Прежде чем стать режиссером, создатель питерского Небольшого драматического театра, лауреат "Золотой маски"-2008 (за поставленную в Магнитогорске "Грозу") Лев Эренбург был филологом и врачом скорой помощи. Как филолог он свободно обращается с текстом, домысливая, что могло бы происходить с героями Достоевского между строк романа, а как врач внимателен к жизни человеческого тела. "Преступление и наказание" он превращает в череду горьких, ироничных, часто откровенно шаржевых сцен.

Вот, скажем, Катерина Ивановна (Ксения Лаврова-Глинка) моет пол, плохо отжав тряпку, а вокруг суетится Соня (Яна Гладких) — такая же старательная неумеха. Обе они в очках и похожи на двух обнищавших курсисток, одна постарше, другая совсем юная, не приспособленных для быта,— да и для проституции, вероятно, тоже. К первому клиенту Соня отправляется из жалости к мачехе, ошпарившей руку и кашляющей кровью. В одном из следующих этюдов уже пьяная, в петушином наряде современной пэтэушницы (костюмы Веры Курициной скорее винтаж, чем стилизация под XIX век), она засыпает, сев в таз для мытья. К ней подкрадывается папаша Мармеладов (Алексей Шевченков). Вытаскивает из кармана спящей мятую купюру и, морщась от стыда, хочет бежать опохмеляться, но тут проснувшаяся Соня сама сует ему деньги — с омерзением от того, как они были заработаны.

В отличие от Мармеладовых, Раскольников, каким играет его знакомый по кино и дебютирующий на сцене МХТ Кирилл Плетнев, столь явного разлада с самим собой не испытывает. Коренастый парень с юношеским лицом и плотным телом выглядит самым здоровым из всех персонажей. Даже слишком здоровым — когда в сцене с Порфирием у него идет носом кровь, кажется, что все дело в полнокровии, а не в иезуитских вопросах следователя.

Мальчишеская ухмылка не сходит с его лица. В прологе он собирает тряпкой кровь, капающую с подвешенной художником Валерием Полуновским к потолку обезглавленной говяжьей туши (символ убийства), цитируя библейское "И прострет к нам руце свои, и мы припадем... и заплачем" с такой недоверчивой улыбкой, что с ходу ясно — к Богу у юноши накопилось много вопросов. Такую же гримасу вызывают у него беседы с истово верующей Соней: разозлившись, он даже запихивает бедняжку в чемодан — тот самый, с которым пойдет по этапу.

Все эти тщательно придуманные и отлично сыгранные этюды поначалу захватывают, но чем дальше, тем больше ждешь, что сквозь эту клоунаду нет-нет да и проглянет намек на муки совести и тогда образ Раскольникова обретет глубину и контраст — здоровое тело и измученная душа. На премьере ничего похожего заметить не удалось. Обойтись без шутовства юноша Раскольников пытается только раз — в сцене со Свидригайловым (Евгений Дятлов). И тут же тушуется на фоне мрачно-веселого, физически внушительного партнера. Свидригайлов тяжко дышит при виде красотки Дуни (Паулина Андреева). По Эренбургу его страсть небезответна, но за эту страсть Дуня себя и ненавидит (тут играется целый фрейдистский этюд). После ее ухода Свидригайлов собирает чемодан, а потом вдруг с проворством фокусника вытаскивает револьвер и вышибает себе мозги.

Словом, режиссер рассказывает вполне современные истории о молодых безумцах, шутя растрачивающих свои жизни, и предлагает никого не осуждать, а просто пожалеть. Все вроде бы в сегодняшнем духе — без возмездия, покаяния и занудных рассуждений о природе преступления. Фокус в том, что лишенный всего этого сюжет Достоевского превращается в однообразный перечень человеческих бед.

В какой-то мере положение спасает следователь Порфирий, мастерски сыгранный Федором Лавровым. Фразу Порфирия, жалующегося на геморрой, режиссер разворачивает в целый скетч, посвященный борьбе с этим мучительным недугом. Но сквозь гомерический хохот зала артист как-то успевает протащить главную мысль своего героя — мысль о необходимости внутреннего суда над своими поступками, без которой "Преступление" теряет смысл.

Вот собственно Порфирий больше всех и запоминается. Отсюда можно было бы сделать вывод, что совесть и есть тот мучительный и стыдный геморрой, от которого так хотелось бы избавиться сегодняшнему человечеству. Но будем честны: такого смысла в спектакль не заложено.

Тэги:

Обсудить: (0)

рекомендуем

Наглядно

все спецпроекты

актуальные темы

все темы
все проекты

обсуждение