На невероятно популярный в старой европейской музыке сюжет об "Орфее" (от одноименной оперы Монтеверди до "Орфея и Эвридики" Глюка) есть и сугубо русский отклик. Сугубо — потому что, во-первых, драматургическая идея этой "мелодрамы" о страданиях фракийского певца принадлежит русскому поэту екатерининской эпохи Якову Княжнину, автору возмутившей стареющую Екатерину II своим вольномыслием трагедии "Вадим Новгородский". Во-вторых, потому что музыку к ней в 1791 году написал тоже русский композитор (сравнительно редкая вещь в пору господства итальянцев в высоких жанрах), Евстигней Фомин, младший современник Княжнина. "Мелодрама" предусматривала участие балета и мужского хора, но роли Орфея и ненадолго появляющейся на сцене Эвридики исполняли драматические актеры, декламирующие свой текст под музыку. Московский оркестр Pratum Integrum под управлением Павла Сербина впервые исполняет в этой записи полную версию "Орфея и Эвридики" Княжнина-Фомина на исторических инструментах; даже предусмотренное партитурой участие рогового оркестра, тогдашнего русского специалитета, аккуратно соблюдено (это работа еще одного уникума, Российского рогового оркестра под управлением Сергея Поляничко), отчего приобретают неподражаемо яростную и глубокую окраску соответствующие музыкальные эпизоды — хоры жителей преисподней и финальный "Танец фурий", оттаскивающих безутешного Орфея от входа в Аид. Просвещенческого гуманизма у Княжнина негусто: "Плутон уставы смерти разрушает", но никакого искусственно счастливого исхода за промахом оглянувшегося Орфея не следует. Впрочем, его текст, кажущийся сейчас архаичным и ходульным, даже проигрывает музыке Фомина, в которой есть не только мастерская классицистическая грациозность, но также и эмоциональная острота, и интенсивность, очень непосредственно воспринятые музыкантами. Фомин в этом исполнении выглядит не как "слабое дитя чужих уроков" (как Пушкин обозвал Сумарокова), а как своеобразный и интересный композитор-классицист. Жаль только, что тщательно соблюденную стилистику нарушает собственно декламация текста в исполнении Марии Шорстовой и Алексея Иващенко (того самого, из "Ивасей"), не ахти какая талантливая даже с точки зрения современного театра, но просто неизмеримо далекая от духа театра XVIII века, меж тем как на Западе "исторически информированная" актерская речь — уже довольно привычный театральный феномен.